Теории детской игры

Подход к анализу игры

И.Хейзинга считает бессмысленным подход к анализу игры с утилитарной точки зрения. Предположение, что игра служит некоторой внешней цели (тренировке, расслаблению, сублимации, удовлетворению и т.д.), не способно объяснить игру. Лишь признание целостности игры и ее первичной (самой для себя) значимости, по мнению И.Хейзинги, может пролить свет на происхождение и содержание игры.

Культурологический подход И.Хейзинги к игре отражается не в утверждении, что среди различных видов культурной деятельности игры занимают привилегированное место, и не в особом взгляде на эволюцию культуры из игры (хотя И.Хейзинга подчеркивает, что игра появилась задолго до культуры), а в понимании культуры как формы игры: культура изначально разыгрывается. Культура в своих лучших образцах укоренена в игре и только через нее может развиваться.

С этой позиции И.Хейзинга выделяет следующие признаки игры:

—  определенность границ места, времени, смысла;

—  упорядоченность, добровольное следование правилам;

—  обязательность правил;

—  отсутствие материальной пользы или необходимости.

Обязательным признаком является также особое настроение игры — это настроение отрешенности и восторга, священное или праздничное, сопровождаемое ощущением напряжения и подъема, ощущением «инобытия» в сравнении с «обыденной жизнью». Игра обязательно связана с ощущением снятия напряжения и радости.

И.Хейзинга определяет содержание игры через дихотомию: игра-серьезное, где одно определяется через другое. При этом игра носит позитивный оттенок, серьезность же — негативный. Смысловое содержание серьезного, по Й.Хейзинге, определяется и исчерпывается отрицанием игры: серьезное — это не-игра. Смысловое содержание игры, напротив, не исчерпывается понятием несерьезного, а обладает собственным своеобразием. «Серьезность стремится исключить игру, игра же с легкостью включает в себя серьезность» [78].

Игровую функцию, в ее высших формах, И.Хейзинга сводит в основном к двум аспектам: борьбе за что-то или показу чего-то. Обе эти функции могут трансформироваться, объединяясь, тогда игра «показывает» борьбу за что-то или же превращается в состязание: кто сможет показать что-то лучше других.

Здесь можно возразить Й.Хейзинге словами известного отечественного психолога М.М.Бахтина: «Игра с точки зрения самих играющих не предполагает находящегося вне игры зрителя, для которого осуществлялось бы целое изображаемое игрою событие жизни; вообще игра ничего не изображает, а лишь воображает. Мальчик, играющий атамана разбойников, изнутри переживает свою жизнь разбойника, глазами разбойника смотрит на пробегающего мимо другого мальчика, изображающего путешественника, его кругозор есть кругозор изображаемого им разбойника; то же самое имеет место и для его товарищей по игре: отношение каждого из них к тому событию жизни, которое они решили разыграть, нападению разбойников на путешественников есть только желание принять в ней участие, пережить эту жизнь в качестве одного из участников ее; один хочет быть разбойником, другой — путешественником, третий — полицейским и проч. <…> Игра действительно начинает приближаться к искусству, к драматическому событию, когда появляется новый, безучастный участник — зритель, эстетически активно ее созерцая и отчасти создавая <…> но ведь этим первоначально данное событие изменяется, обогащаясь принципиально новым моментом — зрителем-автором, этим преобразуются и все остальные моменты события, входя в новое целое: играющие дети становятся героями, то есть перед нами уже не событие игры, а в зачаточном виде художественное событие драмы» [7].

Рубрики

Партнеры: